Меню

Собака понимает взор луны луна поймет

Собака понимает взор луны луна поймет

известная легенда гласит:

Однажды в пути Басе проходил по одному уезду и слагал по дороге хокку. Было полнолуние. Все небо было залито светом, так что было светлее, чем днем. Было так светло, что Басе не стал искать гостиницы, а продолжал свой путь. В одной деревне он набрел на группу людей, которые расположились на свежем воздухе за сакэ и закуской и наслаждались луной. Басе остановился и стал наблюдать. Они как раз принялись слагать хокку, и Басе, весьма обрадованный тем, что искусство изящного» процветает даже в такой глуши, продолжал прислушиваться, как вдруг один простоватый парень из этой компании заметил его и воскликнул: Вон стоит монах, пилигрим с виду. Может быть, это нищенствующий монах, но все же позовем его, пусть присоединится к нам!»
Все думали, что это будет очень забавно. Басе не мог отказаться, присоединился к ним и занял самое скромное место. Тогда простоватый парень сказал ему: Каждый из нас должен сложить стих о полной луне. Сложи и ты что-нибудь». Басе стал отнекиваться. Он, мол, скромный деревенский житель. Как он смеет посягать на участие в развлечениях уважаемого общества? Он просил, чтобы его великодушно уволили. Но все закричали: Нет, нет! Мы не можем тебя уволить; ты должен сложить, по крайней мере, одно хокку, худо ли, хорошо ли». Они так приставали, что он, наконец, сдался. Улыбнулся, скрестил руки и обернувшись к ведущему запись, сказал: Так и быть, одно хокку я сложу».

Новолуние? Вздор! Какой глупец этот монах! – крикнул один.- Ведь хокку должно быть о полнолунии». Оставьте его,- возразил другой,- тем забавней». Они обступили Басё и стали подсмеиваться. Басё не смутился и досказал:

Новолуние!
С той поры я ждал – и вот
В нынешнюю ночь…

Все были поражены. Усевшись на места, они сказали: Не может быть, чтобы вы были обыкновенный монах, раз вы слагаете такие хокку! Позвольте узнать ваше имя?»
Басё с улыбкой ответил:
Меня зовут Басё

Луна в японской поэзии VII-XX в.в.

принцесса Нукада
состояла в свите императрицы Саймэй, известной своими военными походами в Корею, была возлюбленной будущего императора Тэмму.

На ночную луну
Подняла я свой взор и спросила:
Милый мой
Отправляется в путь,
О, когда же мы встретимся снова?

Какиномото Хитомаро
(VII- начало VIIIв. Первый великий поэт Японии. О его жизни известно, что он служил при дворе где считался признанным авторитетом в поэтическом искусстве, а последние годы провел в провинции Ивами)

Луна осенняя, что нас видала вместе
Мир озаряет вновь, взойдя на небосвод…
А милая моя,
Что любовалась ею,
Все дальше от меня за годом год!

Вздымается волна из белых облаков,
Как в дальнем море, средь небесной вышины,
И вижу я:
Скрывается, плывя,
В лесу полночных звезд ладья луны.

Отомо Якомоти
(717-785 г., один из составителей Манъёсю, служил при дворе, занимая высокие посты и, периодически, попадая в немилость. Род Отомо был заподозрен в измене государю, в результате чего Якамоти был посмертно лишен всех званий, но помилован в 897)

Когда, подняв свой взор к высоким небесам,
Я вижу этот месяц молодой,
Встает передо мной изогнутая бровь
Той, с кем один лишь раз
Мне встретиться пришлось.

В ту ночь, когда луна была светла,
Вставал и выходил я за ворота,
Гадал у перекрестка на слова
И на шаги – так я хотел тогда
К тебе, моя любимая, прийти!

Отомо Саканоэ
(696-701 г.г. – около 781 г., считается лучшей поэтессой антологии Манъёсю, долгое время жила в селении Саканоэ близ Нара, по которому ее и называют. В тринадцать лет вышла замуж за принца Ходзуми, вскоре умершего, вторым браком вышла за своего сводного брата, но тоже овдовела. Ее старшая дочь стала женой Отомо якомоти (см. выше). В возрасте 5- с лишним лет вернулась на придворную службу)

Измучившись в тоске,
Я наконец с тобою!
Еще луна не скрылась в небесах
И, значит, ночь укроет нас от взоров…
Побудь еще немного, подожди!

Ночью черной, как черные ягоды тута,
Встал туман…
И такая печаль
Видеть в небе луну,
Что едва в темноте этой светит…

Аривара Нарихира
(825-880 г., один из “шести бессмертных поэтов” эпохи Хэйан, внук императора Хэйдзэй, славился красотой и поэтическим талантом, главный герой и, предположительно, автор “Повести об Исэ”)

Светом полной луны
Я еще не успел насладиться,
Но заходит она –
О, когда бы исчезли горы,
Чтобы скрыться ей было негде!

Сугавара Митидзанэ
(845 – 903г. с десяти лет начал писать стихи на китайском, в 18 получил ученую степень мондзёсё и своей эрудицией снискал благоволение императора Уда. Был оклеветан семейством Фудзивара и умер в ссылке.
После смерти был обожествлен, считается покровителем искусств (Тэмман-тэндзин)

Несется к берегу
И глухо стонет волна.
На самом дне моря
Лунным лучам не достать
Моего сердца…

Ки-но Цураюки
(872?-945?, один из первых теоретиков поэтического искусства, входит в число “36 бессмертных поэтов” Средневековья, составитель антологии Кокинвакасю. Ему же принадлежит первое произведение дневниковой японской литературы “Дневник из Тоса”)

Право, кажется мне,
Что нынешней ночью на свете
Равнодушного нет, —
Ведь и в самых далеких весях
Точно также луна сияет!

Мибу Тадаминэ
(конец IX – начало X века, входит в число “36 бессмертных поэтов” Средневековья)

Если б только я мог
Стать лунным сияньем бесплотным!
Уж, наверно, тогда
Бессердечная только мною
Любовалась бы ночь за ночью…

С той далекой зари,
Возвестившей о горькой разлуке,
Тяжко мне одному
Созерцать в редеющем мраке
Хладный лик луны предрассветной…

Исэ
(875?- 938?, ее отец Фудзивара-но Цугукагэ был наместником провинции Исэ, отсюда и прозвище, одна из “36 бессмертных поэтов” Средневековья)

Лик вечерней луны
Трепещет на влажном атласе,
И лоснится рукав –
Будто слезы вместе со мною
Льет луна в томленье любовном…

Осикоти Мицунэ
(первая половина X века, один из “36 бессмертных поэтов” Средневековья)

В эту ясную ночь
Не видно, где лунные блики,
Где цветы на ветвях, —
Лишь по дивному аромату
Я узнаю соцветья сливы…

Идзуми Сикибу
(977 — ?, одна из величайших поэтесс средневековой Японии. Редкостная красавица, в двадцатилетнем возрасте она вышла замуж за Татибана Миситада наместника провинции Идзуми, но вскоре они расстались из-за ее романа с принцем Тамэтака. Принц вскоре скончался, но год спустя Идзуми начал посещать его брат, принц Ацумити. Их отношения Идзуми описала в своем дневнике “Идзуми Сикибу-никки”. Принц тоже умер молодым, а Идзуми стала придворной дамой императрицы Сёси. Впоследствии она еще раз вышла замуж.

Однажды, томясь от тоски, стала записывать всякие пустяки, невольно приходящие в голову, и в частности – каким бы я хотела видеть этот мир…

О, если б всегда
Вечера были ясными, лунными,
Все как один,
А люди бы ведать не ведали,
Что такое кромешная тьма…

Из мрака я вновь
На дорогу мрака вступаю
В блужданьях по миру.
Просияй же мне издалёка,
Луна над горною кручей.

В небо смотрю –
Когда ж наконец появится
Обещанный свет.
Ах наверно, свеченье холодной луны
Я за яркость чувств приняла.

Однажды, когда истомленная тоской, вздыхала в одиночестве…

Как же давно
Глаз не кажешь в мой дом, а ведь раньше
Частым гостем бывал.
Светлый месяц – один только он
Ночь за ночью меня навещает.

Видно, и впредь
Жить должна в этом мире унылом
Под холодным дождем.
А ведь казалось, вот-вот из-за туч
Явит свой лик луна…

Человек, от которого я иногда получала письма, однажды показал мне веер, и я написала на нем в том месте, где была нарисована луна…

Стану я уповать
На луну вершащую путь свой
В заоблачных далях.
Пусть не так мы близки, чтоб, прощаясь,
Друг другу сказать: “не забудь”…

В светлую лунную ночь отправила одному человеку, привязав к ветке вишни

Не в силах понять,
Отличить одно от другого:
В эту вешнюю ночь
Луна озаряет землю
Нежным сияньем цветов.

Весной в пути увидела луну…

Ночью весенней
Лунный свет… Откуда он льется,
Невозможно понять.
Где мой дом, в какой стороне?
От тоски сжимается сердце.

Это луна,
Неприкаянно одинокая
В небе пустынном,
Вдруг беспощадным светом
Озарила мою судьбу.

Как будто ни с кем
Не сговаривалась о встрече,
Но осенняя ночь
Сна лишила меня, разве можно
Лечь, не увидев луны?

Скликая друзей,
Кричат кулики над гаванью
Чисто и звонко.
А внизу холодеет на льдинах
Бледнеющий свет луны.

Рассветной луной
Налюбовавшись, ушел ты.
И вот я одна,
Пытаюсь в утреннем небе
Тающий свет уловить.

Мурасаки Сикибу
(978?-1014? Придворная дама императрицы Сёси, автор Повести о Гэндзи)

Горы, куда
Стремилась луна, окутал
Холодный туман.
И лунный свет затерялся,
Растаял в пустынном небе.

Знаю, куда
Луна неизменно стремится,
Но ночь напролет
Прождала, напрасно надеясь
В небе свет ее отыскать.

Акадзомэ Эмон
(конец X — начало XI в., принадлежит к “36 бессмертным поэтам” средневековья, состояла в свите императрицы Сёси. Была замужем за наместником провинции Овари, от которого родила двоих сыновей, слыла доброй женой и мудрой матерью)

Проснувшись едва,
Выгляну в сад – хризантемы
В каплях росы.
Лунный свет золотыми волнами
Набегает, зыбко струится.

Хотела бы знать,
Что делают этой ночью
Люди нашего мира?
Наверное, так же, как я,
Любуются светлой луной.

Провожала взглядом луну до тех пор, пока она не скрылась за горою.

Клонится луна
К западу, к горным вершинам,
Стоит взглянуть,
И сразу поймешь – вот он,
Наш суетный, бренный мир.

Ноин
(Татибана Нагаясу. Ноин – его монашеское имя. Принял постриг в двадцатишестилетнем возрасте, много путешествовал, один из “36 бессмертных поэтов”)

Я еще жив,
И этой осенью снова
Любуюсь луной.
Но уже никогда в этом мире
Того, кто ушел, не увижу.

Фудзивара Тосинари
(1114 — 1204, один из ведущих поэтов XII века, ввел в поэтический обиход понятие югэн – затаенная красота, в 63 года, тяжело заболев, принял постриг под именем Сюндзэй, с окончанием войны, приведшей к поражению дома Тайра, вновь стал главной фигурой в поэтической жизни столицы, младшее поколение поэтов считало его своим наставником)

Мое сердце,
Что мне поделать с тобой…
И кукушка о том же…
Вдоль лунного света стекает
Голос в прозорах туч

Одинокий смотрю –
Луна поселилась в пруду,
Скованном льдом…
Но вот и мои рукава
Готовы луну приютить.

Сайгё
( 1118-1190, один из лучших поэтов XII века, Сато Норикиё происходил из знатного воинского рода, получил прекрасное образование, служил при дворе, но в 1140 оставил службу и постригся в монахи. Пятьдесят лет своей жизни Сайгё провел, скитаясь по разным монастырям и скончался в пути. Его жизнь окружена множеством легенд)

Ах, если бы в нашем мире
Не пряталась в тучи луна,
Не облетали вишни!
Тогда б я спокойно жил,
Без этой вечной тревоги…

Цветы унохана в ночную пору

Пускай нет в небе луны!
Обманчивей лунного света
Цветы унохана.
Чудится, будто ночью
Кто-то белит холсты.

Смотрю на луну в источнике

Пригоршню воды зачерпнул.
Вижу в горном источнике
Сияющий круг луны,
Но тщетно тянутся руки
К неуловимому зеркалу.

На небе осени
Она наконец явилась
В вечернем сумраке,
Но еле-еле мерцает,
Луна – по имени только.

Равнина небес.
Луна полноты достигла.
Тропу облаков,
Единственную из всех,
Избрал для странствия ветер.

Зашла и она,
Луна, что здесь обитала,
На лоне воды.
Ужель в глубине пруда
Тоже таятся горы?

Ожидаю в одиночестве ночь полнолуния

Нет в небе луны,
Нигде до ее восхода
Не брезжит свет,
Но самые сумерки радостны!
Осенняя ночь в горах.

Пятнадцатая ночь Восьмой луны

Как сильно желал я
Дождаться! Продлить мой век,
До этой осенней ночи.
На время – ради луны –
Мне стала жизнь дорога.

Глубокой ночью слушаю сверчка

“Сейчас я один царю!”
Как будто владеет небом
На закате луны,
Ни на миг не смолкает
В ночной тишине сверчок.

Олень лунной ночью

Родится в душе
Ни с чем не сравнимое чувство…
Осенняя ночь.
На скале, озаренной луной,
Стонущий крик оленя

Лунной ночью думаю о давней старине

Глубокую старину,
То, что давно минуло,
Стану я вспоминать,
Даже если луну этой ночи
Затуманят вдруг облака

Цикады в лунную ночь

Росы не пролив,
Ветку цветущую хаги
Тихонько сорву,
Вместе с лунным сияньем,
С пеньем цикады.

Луна над зимними лугами

Лунный прекрасен свет,
Когда сверкает россыпь росы
На вишневых цветах,
Но печальная эта луна
Над зимним увядшим лугом…

Зимняя луна озаряет сад

Глубокой зимой
Как ослепительно ярко
Блещет лунный свет!
В саду, где нет водоема,
Он стелется, словно лед.

Пришлось разлучиться нам,
Но образ ее нигде, никогда
Я позабыть не смогу.
Она оставила мне луну
Стражем воспоминаний.

Меркнет мой свет.
Заполонила думы
Старость моя.
А там вдалеке, луна
Уже идет на закат.

Дзякурэн
(1139? – 1202, Фудзивара Саданага, его дядей и приемным отцом был знаменитый поэт Фудзивара Тосинара (см. выше). Служил при дворе императора Такакуры, в 1172 принял постриг)

Опять над полями
Призывные крики гусей
Надрывны в печали.
В небесной дымке луна
На рассвете…

Сёкуси-Найсинно
(1151-1201, дочь императора и поэта Госиракава, младшая сестра императора Нидзё, с восьми до восемнадцати лет была жрицей синтоистского святилища Камо, после смерти отца приняла постриг)

Холодом веет ветер.
Рдеет деревьев листва,
И от ночи к ночи
Ширится, заливая сад,
Сияние осенней луны.

Печалится взор.
О, если б найти приют,
Где осени нет!
Везде – на лугах, на горах
Луна поселилась.

Осенние краски
Исчезают вдали, покидая
Наш бедный плетень.
Только лунный свет не спешит
С изголовьем из рук расстаться.

Дожидаясь тебя,
Сяду здесь у порога и в спальню
Одна не войду.
О луна, помедли и ты,
Не исчезай за горою.

Придешь или нет? –
Снова луны ускользающий лик
В небе ловлю.
Стоит теперь увидеть ее –
И лицо твое перед глазами.

Дзиэн
(1155-1225 поэт и историк, в 13 лет принял постриг, в 24 года стал настоятелем храма, войдя в высший круг столичного духовенства)

Рукой зачерпнул, —
И встревожил сиянье луны
В источнике горном.
Не успел налюбоваться.
Как уже закатилась луна!

Не одна минула осень,
Пока я созерцал
Твой ясный лик, луна…
Так о чем же я тоскую
В сумраке пятидесятилетья?

Фудзивара Иэтака
(1158 – 1237, один из самых знаменитых поэтов своего времени. С восемнадцати лет служил при дворе, занимал довольно высокие посты, участвовал в поэтических состязаниях, в конце жизни принял постриг)

Роса в полях,
А в бухте волны
Со слезами странника смешались, —
И где его пути, не ведомо,
Лишь луна отражалась на рукаве…

Фудзивара Садаиэ
(Тэйка, 1162-1241, поэт и теоретик поэтического искусства, одна из наиболее значительных фигур в истории японской литературы)

Читайте также:  Собака судороги потеря координации

Мне так хотелось забыть,
Что осень уже наступила…
Но этот лунный свет!
Но, на печаль мою, где-то
Стучат и стучат вальки!

Идет от другого домой,
И, чтобы скрасить дорогу,
Наверно, глядит на тебя.
Луна ожиданья ночного,
Как ты на рассвете бледна!

О любимой
расспросите вы, кулики
Прибрежные,
Ту луну, что озаряет
Милый сердцу край!

Отблеск на рукавах,
Морской водой напоенных…
Поневоле всю ночь
Не могут с луной разлучиться
Солевары залива Сума.

Фудзивара Ёсицунэ
(1169-1206, поэт, каллиграф, канцлер и Первый министр при дворе императора Готоба)

Рассветная луна
Явилась равнодушно
А ты, кукушка с гор,
И голоса не подала, — ночь
В ожидании напрасном.

Кунайкё
(? – 1204 или 1206, придворная дама императора Готобу. Умерла, когда ей не было еще и двадцати лет. Согласно легенде, причиной ее болезни и смерти стали слишком усердные занятия поэзией)

В ожидании луны после дождя

Твое сияние
Все ждут еще, луна,
Жители того селенья,
Где облака после дождя
В небесах расходятся уже…

Лунный свет на хризантемах у ограды

Морозный иней
В сумерках преобразит
Хризантемы у ограды,
Покажется: вот выпал он, искрится, —
Но то луна у края гор свой посылает свет.

Готоба
(1180-1239, 82-й император Японии, в девятнадцать лет отрекся от престола, в 1221, заручившись поддержкой влиятельных феодальных семейств, недовольных правительством бакуфу, пытался восстановить в стране реальную императорскую власть, но был сослан на остров Оки, где и провел оставшиеся годы)

В этом мире странном
И ты не вспомнишь обо мне с любовью –
Ах, только дождь наслышан
И плачет в рукава, но беспечален
Над горою лунный лик…

Глубокой осенью,
Ах, плачь, сверчок,
В ночи морозной.
Похолодел и свет луны
Над чернобыльником в саду

Камо Мабути
(1697-1769, ученый и поэт, родился в семье синтоистского священнослужителя, впоследствии переселился в Эдо. Один из наиболее ярких представителей кокугаку — “отечественной школы”)

Ночью осенней
Прозрачны глубины небес –
В лунном сиянье
Мне прощальный привет посылают
Перелетных гусей вереницы.

Ярко светит луна
В холодном безоблачном небе.
Прошуршав меж ветвей,
Опадают последние листья
Под порывами вихрей горных…

Одзава Роан
(Одзава Харунака, 1723-1801, выходец из знатного самурайского рода, служил в Киото. Одно время следовал традициям “аристократической школы” (додзёха), однако впоследствии стал противником элитарной ограниченности поэзии вака. Считал, что поэт должен писать обо всем, что приходит ему в голову, писать простым и понятным языком)

В лунное небо
Дружно летят завыванья
Псов деревенских.
Мирно уснули люди
В тени у подножья Удзи.

Опадают цветы под луной

Если стану потом
Вспоминать эту вешнюю ночь,
Полумрак, полнолунье, —
Заскользят в предрассветных бликах
Лепестки с деревьев отцветших…

Кагава Кагэки
(1768-1843, выходец из обедневшей самурайской семьи. В 16 лет уехал в Киото, чтобы учиться поэтическому мастерству. Под влиянием Одзавы Роана выступал за простоту поэтического языка, что привело его к разрыву с приемным отцом – приверженцем школы Нидзё, следовавшей традиции аристократической поэзии эпохи Хэйан)

Нынче ночью опять
В одиночестве я на веранде, —
Не спросить ли луну,
Где друзья, что со мною рядом
Прошлой осенью здесь сидели?

Глядя на луну, вспоминаю о родном крае

“Где он сегодня?” –
Гадает, должно быть, луна,
Выйдя на небо
Родины дальней моей
В эту погожую ночь.

С тенью преподобного Сайгё беседую о его желании встретить смерть под весенней луной

В мире ином
Так ли сбылись твои грёзы,
Как на земле?
Ведь из жизни ушел ты весною
В полнолунье, под сенью вишен…

В сиянье луны
Из рощи, давно позабывшей
О летних ночах,
Мне на радость и удивленье –
Одинокий голос цикады…

Окума Котомити
(Окума Киёсукэ, 1798-1868, родился в богатой купеческой семье в Фукуоке на острове Кюсю, В возрасте тридцати девяти лет передал все дела семьи брату и удалился в скромную хижину, полностью посвятив себя поэзии)

В тусклом свете луны
Дверцу хижины приотворяю, —
Посмотрю-ка еще,
Как под сенью осенней ночи
Мелкий дождь без устали сеет.

Не пойму я, зачем
Любоваться луной с друзьями?
Ведь луна-то одна
Путешествует по небосводу –
Вот один и любуйся ею!

Мацунага Тэйтоку
(1571-1653, в юности служил писцом в доме сёгуна Тоётоми Хидэёси, в 1619 основал в киото собственную школу, учениками которой были дети из самурайских семейств. Считается основоположником поэзии хайкай, способствовал возведению хайкай в ранг признанного поэтического жанра)

Сегодня в саду
Все песчинки из серебра.
О, лунная ночь.

Все носом клюют
В дневные часы, с кого спросишь за это?
С осенней луны.

Кто это снова
Кусок откусил – ночь от ночи все меньше
Лепешка луны.

Луна – путеводный знак –
Просит: сюда пожалуйте!
Дорожный приют в горах

Луна или утренний снег…
Любуюсь прекрасным, я жил как хотел.
Вот так и кончаю год.

Как быстро летит луна!
На неподвижных ветках
Повисли капли дождя.

Снега, снега, снега…
А ведь как будто нынче полнолунье,
Последнее в году?

В бухте Цуруга, где некогда затонул колокол
Где ты, луна теперь?
Как затонувший колокол,
Скрылась на дне морском.

Домик в уединенье.
Луна… Хризантемы… в придачу к ним
Клочок небольшого поля.

На картину, изображающую человека с чаркой вина в руке.

Ни луны, ни цветов.
А он и не ждет их, он пьет
Одинокий, вино.

В ночь полнолуния

Друг мне в подарок прислал
Рису, а я его пригласил
В гости к самой луне.

Луна шестнадцатой ночи

Так легко- легко
Выплыла – и в облаке
Задумалась луна

Легкий речной ветерок.
Чай хорош! И вино хорошо!
И лунная ночь хороша!

Стропила моста поросли
“печаль-травою”… сегодня она
Прощается с полной луной.

Влюбленные коты
Умолкли. Смотрит в спальню
Туманная луна.

Рансэцу
(Хаттори Рансэцу, 1654-1707, поэт школы Басё)

Осенняя луна
Сосну рисует тушью
На синих небесах.

Кикаку
(1661-1707, один из первых учеников Басё и один из самых авторитетных поэтов своего времени)

Яркий лунный свет!
На циновку тень свою
Бросила сосна.

Дзёсо
(Найто Дзёсо, 1662-1704, поэт школы Басё, в 27 лет принял постриг, некоторое время служил в монастыре секты дзэн, потом переехал в столицу, где познакомился с Басё. Последние годы жизни посвятил изучению сутры Лотоса)

Снега холодней,
Серебрит мои седины
Зимняя луна

Тиё
(1703-1775, родилась в провинции Кага, одиннадцатилетней девочкой прислуживала в доме местного учителя хайкай, который научил ее слагать стихи. В 16-17 лет была уже признанной поэтессой. Предположительно в 18 лет она вышла замуж, но в 25 осталась вдовой, а вскоре, потеряв ребенка, приняла постриг и с тех пор странствовала по разным монастырям)

О светлая луна!
Я шла и шла к тебе,
А ты все далеко

Полнолуния ночь!
Даже птицы не заперли
Двери в гнездах своих.

Удочка в руке.
Чуть коснулась лески
Летняя луна.

Разбойничий атаман
И тот, наверно, песню сложил
В такую ночь о луне!

К западу лунный свет
Движется. Тени цветов
Идут на восток.

Луна сквозь дымку…
Лягушки пруд замутили.
Где вода? Где небо?

Луна так ярко светит!
Столкнулся вдруг со мной
Слепец – и засмеялся…

В ночь осеннего полнолуния и мне не к кому было идти, и ко мне никто не пришел…

В одиночестве
Как никогда оценишь
Дружбу с луной.

Вереница гусей –
Строка, а ниже печать –
Луна над горой.

Не лисы ли
Там в нарциссах резвятся?
Лунная ночь.

Рёта
(Осима Рёта, 1718 – 1787, один из активнейших участников движения “за возврат к Басё”, в 1742 повторил его путешествие по северным провинциям, был одним из популярнейших поэтов своего времени)

Осенняя луна.
О, если б вновь родиться
Сосною на горе!

Исса
(Кобаяси Исса, 1763-1827, третий после Басё и Бусона великий поэт хайкай)

Вот выплыла луна,
И самый мелкий кустик
На праздник приглашен.

Растаял снег.
Смотрится в лужи, тараща глаза,
Шалунья-луна.

“Завтра уж точно!” –
За луну готов головой поручиться
Этот старик.

Полнолуние.
Когда бы та, что бранила меня,
Была сегодня со мной…

Деревня в горах.
В каждой миске с похлебкой –
Полная луна.

Масаока Сики
(1867-1902, Масаока Цунэнори. Писать стихи начал с ранних лет поступил на филологический факультет Токийского университета. В 22 года заболел туберкулезом, что побудило его взять псевдоним Сики — кукушка (птица, у которой, согласно поверью, при пении идет горлом кровь). В последнии годы жизни, парализованный и прикованный к постели, продолжал слагать стихи, диктовать литературно-критические статьи и рисовать с натуры. Оказал огромное влияние на поэтов танка и хайку XX века)

Если б мог человек
Обернуться птицею вольной,
Он бы взмыл в небеса
И парил в сиянии лунном
Над могучей вершиной Фудзи!

Ёсано Тэккан
(1873-1935, Ёсано Хироси, поэт, филолог, литературный критик. В середине 90-х выступил с резкой критикой деградирующей поэзии танка и призвал современников к реформе традиционного стиха. Возглавил литературное объединение “Синсися”(Новая Поэзия), основал литературный журнал “Мёдзё” (Утренняя Звезда).

В полумраке спешит
Кукушка к пределам столицы —
И внимает луна
Тоскливым ее призывам.
Долгий дождь над деревней горной…

В эту лунную ночь
Я внял приглашению милой –
И на глади пруда
Среди лотосов благоуханных
Мы вдвоем засыпаем в лодке…

Ёсано Акико
(1878-1942, Хо Сёко родилась в богатой купеческой семье в Осака, в 1900 послала свои стихи в журнал “Мёдзё”. Ее страстный роман с главным редактором журнала Ёсано Тэкканом, нашел отражение в сборнике “Спутанные волосы” – удивительной для того времени по силе и искренности любовной лирике. Ёсано Акико сбежал в Токио к женатому возлюбленному, вышла за него замуж после его развода, родила одиннадцать детей, стала одним из наиболее значительных поэтов своего периода и перевела на современный японский язык “Повесть о Гэндзи”)

Что за слабость,
О, бедная цитра моя!
По ночам ты рыдаешь
И лунатиком стала.
Рукавом я тебя накрою…

Как прекрасны люди,
Направляясь в храм Чистой Воды –
Сакура, высветленная луной,
Красный свет фонарей
В старом Гионе

На минуту замру –
И услышу, как с тихим журчаньем
Торопливо бежит
Ручеек по песчаному руслу.
Предрассветный месяц сияет…

Вакаяма Бокусуй
(1885-1928, в 1904 поступил в токийский университет Васэда, первый же сборник стихов “Голоса моря”
принес ему известность)

Пока отмывал
Пропахшие травами пальцы,
Вернувшись домой
С вечерней долгой прогулки,
Луна взошла над лугами.

Посмотри в небеса
И на землю – в простор мирозданья,
Где сквозь сумрак ночной
Над безбрежным Восточным морем
Из пучины луна восходит!

Ёсии Исаму
(1886-1960, родился в Токио, поступил на экономический факультет университета Васэда, но не закончил, целиком отдавшись литературной деятельности. В историю литературы вошел как певец любви и вина, завсегдатай веселых кварталов, но, вместе с тем, его стихи наполнены глубоким философским содержанием)

Эта лунная ночь!
Не забыть мне скользящие блики
В волнах Удзи-реки,
Шепот нежный, чуть различимый:
Ах, не спи же, любуйся ночью!

И не спросит никто:
О чем этой ночью бессонной
Ты не можешь забыть,
Что томит и тревожит душу?
Снова я один под луною…

Ито Сатио
(1864-1913, поэт и писатель, оставался верен выдвинутому Сики принципу “отражения жизни”)

Осенней ночью иду через горы

В лунном сиянье
Под тихий стрекот цикад
По горной тропке
Я бреду – одежду мою
Промочил белесый туман…

Земля и небо
До утра погружаются в сон.
Сумрак сгустился.
Вдалеке над равниной морской
Киноварная всходит луна…

Накамура Кэнкити
(1889-1934, в период учебы на экономическом факультете токийского университета добился известности благодаря публикациям своих стихов. С 1925 безвыездно жил в окрестностях Хиросимы)

Лунная ночь.
По бамбуковым кольям ограды,
Влажным слегка
И блестящим от испарений,
Тень моя неспешно проходит…

Заливая квартал
Мутно-желтым неверным сияньем,
Показалась луна.
Поздно ночью, холодом вея,
Налетает свирепый вихрь…

Сайто Мокити
(1882-1953, окончил медицинский факультет Токийского университета, впоследствии заведовал частной психиатрической клиникой)

В морозную ночь,
Проснувшись перед рассветом,
Я дверь приоткрыл –
Меж стволов бамбуковой рощи
Лунный блик, киноварный отблеск…

Багровеет луна,
Проплывая по зимнему небу, —
Людям некогда полюбоваться
Красотой безоблачных высей…

Сяку Тёку
(1887-1953, Оригути Синобу, занимался изучением фольклора разных провинций Японии, в поздних сборниках экспериментировал с формой, создавая танка в виде четверостиший с непостоянным числом слогов)

Погасили огни
В деревенских домах под горою,
Но в сгустившейся тьме
Так же ясно вижу дорогу,
Озаренную лунным светом…

В тусклом свете луны,
Что сияет сквозь облачный полог,
Пойму заполнив,
На полях вдоль реки оседает
Аромат цветущего риса…

Рассвет уже близок.
Кончается лунная ночь.
Полоскою темной
В серебристой дали протянулась
Вереница гусей перелетных…

Танэда Сантока
(1882-1940, последний дзэнский поэт-странник)

Луна взошла –
Никого дожидаться не стала…

Прохлада ветра,
Будто веющего с луны…

Стемнело –
В горах под луной
Ищу пристанища на ночь…

И в сёдзи дырки,
И этот лунный свет…

Полная луна –
И сюда добралась, под полог
Москитной сетки

Раскинувшись, сплю один
В лунном сиянье…

Из чудесной купальни
Выхожу к чудесной луне…

Без цели бреду и бреду –
Луна за мною следом…

Выплеснул воду
Вместе с сияньем луны…

Делать нечего –
Надобно спать.
Любуюсь луною…

Возвращаюсь домой
Весь в лунном сиянье…

При свете луны
На кочан садовой капусты
Нужду справляю…

Источник

СТИХИ О ЛУНЕ

Стихи о Луне

Федерико Гарсиа Лорка — Луна и смерть

Зубы кости слоновой
у луны ущербленной.
О, канун умиранья!
Ни былинки зеленой,
опустелые гнезда,
пересохшие русла…
Умирать под луною
так старо и так грустно!

Донья Смерть ковыляет
мимо ивы плакучей
с вереницей иллюзий —
престарелых попутчиц.
И как злая колдунья
из предания злого,
продает она краски —
восковую с лиловой.

А луна этой ночью,
как на горе, ослепла —
и купила у Смерти
краску бури и пепла.
И поставил я в сердце
с невеселою шуткой
балаган без актеров
на ярмарке жуткой.

Сергей Есенин — От чего луна так светит тускло

«От чего луна так светит тускло
На сады и стены Хороссана?
Словно я хожу равниной русской
Под шуршащим пологом тумана» —

Так спросил я, дорогая Лала,
У молчащих ночью кипарисов,
Но их рать ни слова не сказала,
К небу гордо головы завысив.

«Отчего луна так светит грустно?» —
У цветов спросил я в тихой чаще,
И цветы сказали: «Ты почувствуй
По печали розы шелестящей».

Лепестками роза расплескалась,
Лепестками тайно мне сказала:
«Шаганэ твоя с другим ласкалась,
Шаганэ другого целовала.

Говорила: «Русский не заметит…
Сердцу — песнь, а песне — жизнь и тело…»
Оттого луна так тускло светит,
Оттого печально побледнела.

Слишком много виделось измены,
Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет.
. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . .
Но и все ж вовек благословенны
На земле сиреневые ночи.

Лариса Рубальская — Лунное затменье

Нити лунного затменья
Тени спутали, и он
Измучен в поисках решенья.
Странный мой учитель томный.
Оступиться я боюсь,
Крадусь наощупь ночью тёмной.
Мне лунное затменье спутало движенья.

Читайте также:  Дог хантер чем травят собак

Жёлтый лунный кружок,
Мой защитник-дружок.
Не пойму, куда идти,
Появись, посвети.
На запутанный след
Урони жёлтый свет.
Сделай самой нежной
Ученицей грешной.
Жёлтый, лунный кружок,
Прогони дрожь и шок.
Перекинь свой тонкий мост
В многоточие звёзд.
Разбуди сознанье
Томного созданья.

По неведомым дорожкам
Лабиринт весь обойти
Не оступившись очень сложно.
Ничего вокруг не слыша,
Я ступаю наугад,
А мой учитель рядом дышит.
От лунного затменья
Сбой сердцебиенья.

Афанасий Фет — Как ярко полная луна

Как ярко полная луна
Посеребрила эту крышу!
Мы здесь под тенью полотна,
Твоё дыхание я слышу.

У неостывшего гнезда
Ночная песнь гремит и тает.
О, погляди, как та звезда
Горит, горит и потухает.

Понятен блеск её лучей
И полночь с песнию своею,
Но что горит в груди моей —
Тебе сказать я не умею.

Вся эта ночь у ног твоих
Воскреснет в звуках песнопенья,
Но тайну счастья в этот миг
Я унесу без выраженья.

Ирина Одоевцева — Над водой луна уснула

Над водой луна уснула,
Светляки горят в траве,
Здесь когда-то утонула
Я, с венком на голове.

…За Днепром белеет Киев,
У Днепра поет русалка.
Блеск идет от чешуи…
Может быть, меня ей жалко —

У нея глаза такие
Голубые, как мои.

Константин Романов — Взошла луна, Полуночь просияла

Взошла луна… Полуночь просияла,
И средь немой, волшебной тишины
Песнь соловья так сладко зазвучала,
С лазоревой пролившись вышины.
Ты полюбила, — я любим тобою,
Возможно мне, о друг, тебя любить!
И ныне песнью я зальюсь такою,
Какую ты могла лишь вдохновить.

Ирина Одоевцева — Январская луна

Январская луна. Огромный снежный сад.
Неслышно мчатся сани.
И слово каждое, и каждый новый взгляд
Тревожней и желанней.

Как облака плывут! Как тихо под луной!
Как грустно, дорогая!
Вот этот снег, и ночь, и ветер над Невой
Я вспомню умирая.

Перси Биши Шелли — К луне

Бледна ли ты оттого, что устала
Взбираться на небеса и смотреть на землю,
Бродя в одиночестве
Среди звезды, рожденных иначе, —
Всегда меняющаяся, как безрадостный глаз,
Не находящий предмета, достойного постоянства?

Белла Ахмадулина — Лунатики

Встает луна, и мстит она за муки
надменной отдаленности своей.
Лунатики протягивают руки
и обреченно следуют за ней.

На крыльях одичалого сознанья,
весомостью дневной утомлены,
летят они, прозрачные созданья,
прислушиваясь к отсветам луны.

Мерцая так же холодно и скупо,
взамен не обещая ничего,
влечет меня далекое искусство
и требует согласья моего.

Смогу ли побороть его мученья
и обаянье всех его примет
и вылепить из лунного свеченья
тяжелый осязаемый предмет.

Омар Хайям — Не убудет луна твоя в месячный срок

Не убудет луна твоя в месячный срок,
Украшая, был щедр к тебе скаредный рок.
Жизнь и мир этот, право, покинуть не трудно,
Но как трудно покинуть всегда твой порог!

Федор Глинка — Луна

Луна прекрасная светила
В тиши лазоревых полей
И ярче золота златила
Главы подкрестные церквей.
А бедный узник за решеткой
Мечтал о божьих чудесах:
Он их читал, как почерк четкий,
И на земле и в небесах.
И в книге тайной прошлой жизни
Он с умиленьем их читал
И с мыслью о святой отчизне
Сидел, терпел — и уповал!

Михаил Лермонтов — Все тихо, полная луна

Все тихо — полная луна
Блестит меж ветел над прудом,
И возле берега волна
С холодным резвится лучом.

Федерико Гарсиа Лорка — Луна восходит

Когда встает луна, —
колокола стихают
и предстают тропинки
в непроходимых дебрях.

Когда встает луна,
землей владеет море
и кажется, что сердце —
забытый в далях остров.

Никто в ночь полнолунья
не съел бы апельсина, —
едят лишь ледяные
зеленые плоды.

Когда встает луна
в однообразных ликах —
серебряные деньги
рыдают в кошельках.

Александр Пушкин — Блестит луна, недвижно море спит

Блестит луна, недвижно море спит,
Молчат сады роскошные Гаcсана.
Но кто же там во мгле дерев сидит
На мраморе печального фонтана?
Арап-евнух, гарема страж седой,
И с ним его товарищ молодой.

«Мизрур, недуг тоски душевной
Не от меня сокроешь ты.
Твой мрачный взор, твой ропот гневный,
Твои свирепые мечты
Уже давно мне все сказали.
Я знаю — жизнь тебе тяжка.
А что виной твоей печали?
Мой сын, послушай старика».

Иван Бунин — Месяц задумчивый, полночь глубокая

Месяц задумчивый, полночь глубокая…
Хутор в степи одинок…
Дремлет в молчанье равнина широкая,
Тепел ночной ветерок.
Желтые ржи, далеко озаренные,
Морем безбрежным стоят…
Ветер повеет — они, полусонные,
Колосом спелым шуршат.
Ветер повеет — и в тучку скрывается
Полного месяца круг;
Медленно в мягкую тень погружается
Ближнее поле и луг.
Зыблется пепельный сумрак над нивами,
А над далекой межой
Свет из-за тучек бежит переливами —
Яркою, желтой волной.
И сновиденьем, волшебною сказкою
Кажется ночь, — и смущен
Ночи июльской тревожною ласкою
Сладкий предутренний сон…

Николай Гумилев — Луна на море

Луна уже покинула утесы,
Прозрачным море золотом полно,
И пьют друзья на лодке остроносой,
Не торопясь, горячее вино.

Смотря, как тучи легкие проходят
Сквозь-лунный столб, что в море отражен,
Одни из них мечтательно находят,
Что это поезд богдыханских жен;

Другие верят — это к рощам рая
Уходят тени набожных людей;
А третьи с ними спорят, утверждая,
Что это караваны лебедей.

Давид Самойлов — Была туманная луна

Была туманная луна,
И были нежные березы…
О март-апрель, какие слезы!
Во сне какие имена!

Туман весны, туман страстей,
Рассудка тайные угрозы…
О март-апрель, какие слезы —
Спросонья, словно у детей.

Как корочку, хрустящий след
Жуют рассветные морозы…
О март-апрель, какие слезы —
Причины и названья нет!

Вдали, за гранью голубой,
Гудят в тумане тепловозы…
О март-апрель, какие слезы!
О чем ты плачешь? Что с тобой?

Александр Пушкин — На небесах печальная луна

На небесах печальная луна
Встречается с веселою зарею,
Одна горит, другая холодна.
Заря блестит невестой молодою,
Луна пред ней, как мертвая, бледна.
Так встретился, Эльвина, я с тобою.

Федор Сологуб — Грустная светит луна

Грустная светит луна,
Плещется тихо волна,
И над рекою туман.
Тяжко задумался лес.
Хочется сердцу чудес,
Грезится милый обман.

Чутко иду над рекой,—
Шатки мостки подо мной.
Вижу я мелкое дно,
Тень утонула в реке,
Город за мной вдалеке,
Возле — молчанье одно.

Александр Одоевский — Луна

Встал ветер с запада; седыми облаками
Покрыл небес потухший океан.
Сквозь тонкий видишь ли туман,
Как, увлекаемый волнами,
Челнок летает золотой?
Вот он исчез… блеснул… вот скрылся за волной,
Вот снова он и выплыл, и сияет,
И ангел светлых звезд кормилом управляет.

Владимир Маяковский — Надо мной луна

Надо мной луна,
Подо мной жена,
Одеяло прилипло к жопе,
А мы все куем и куем детей,
Назло буржуазной Европе.

Федерико Гарсиа Лорка — Две вечерних луны

Луна мертва, мертва луна,
но воскресит ее весна.

И тополя чело
овеет ветер с юга.

И сердца закрома
наполнит жатва вздохов.

И травяные шапки
покроют черепицу.

Луна мертва, мертва луна,
но воскресит ее весна.

Напевает вечер синий
колыбельную апельсинам.

И сестренка моя поет:
— Стала земля апельсином.
Хнычет луна: — И мне
хочется стать апельсином.

— Как бы ты ни алела,
как бы ни сокрушалась,
не быть тебе даже лимоном.
Вот жалость!

Шарль Бодлер — Оскорбленная луна

Луна, моих отцов бесхитростных отрада,
Наперсница мечты, гирляндою цветной
Собравшая вокруг звезд раболепный рой,
О, Цинтия моя, ночей моих лампада!

Что видишь ты, плывя в воздушной синеве?
Восторги ль тайные на ложе новобрачном,
Поэта ль над трудом, в его раздумье мрачном,
Иль змей, резвящихся на мягкой мураве?

Под желтым домино, царица небосклона,
Спешишь ли ты, как встарь, ревнуя и любя,
Лобзать увядшие красы Эндимиона?

— Нет! Я гляжу, как грудь, вскормившую тебя,
Сын оскуделых дней, беля и притирая,
Над зеркалом твоя склонилась мать седая.

Федор Сологуб — Люби меня, люби, холодная луна

Люби меня, люби, холодная луна!
Пусть в небе обо мне твой рог жемчужный трубит,
Когда восходишь ты, ясна и холодна.
На этой злой земле никто меня не любит.

Да будет ночь твоя в мерцании светил!
Отверженец земли, тоскующий и кроткий,
О, сколько раз во тьме я за тобой следил,
Любуяся твоей стремительною лодкой!

Потом я шел опять в докучный рокот дня,—
И труд меня томил, и путь мой был бесцелен,
Твой свет в моей душе струился мглисто-зелен.
Холодная луна, люби, люби меня!

Белла Ахмадулина — Из рассказанного луной

К реке подходит маленький олень
и лакомство воды лакает.
Но что ж луна так медлит, так лукавит,
и двинуться ей боязно и лень!

Ужель и для нее, как для меня,
дождаться дня и на свету погибнуть-
все ж веселей, чем, не дождавшись дня,
вас, небеса грузинские, покинуть.

Пока закат и сумерки длинны,
я ждал ее — после дневной разлуки,
и свет луны, как будто звук луны,
я принимал в протянутые руки.

Я знал наперечет ее слова,
и вот они:
— Полночною порою
в печали — зла и в нежности — слаба,
о Грузия, я становлюсь тобою.

И мне, сиявшей меж твоих ветвей,
твоих небес отведавшей однажды,
о Грузия, без свежести твоей
как дальше быть, как не устать от жажды?

Нет, никогда границы стран иных
не голубели так, не розовели.
Никто еще из сыновей земных
не плакал так, как плакал Руставели.

Еще дитя — он жил в моих ночах,
он был мне брат, не как другие братья,
и уж смыкались на его плечах
прекрасного несчастия объятья.

Нет, никогда границы стран иных… —
я думала, — и, как сосуд, как ваза
с одним цветком средь граней ледяных,
сияли подо мной снега Кавказа.

Здесь Амирани бедствие терпел,
и здесь освобожден был Амирани,
и женский голос сетовал и пел,
и царственные старцы умирали.

…Так и внимал я лепету луны,
и был восход исходом нашей встречи.
И вот я объяснил вам эти речи,
пока закат » сумерки длинны.

Антон Дельвиг — Луна

Я вечером с трубкой сидел у окна;
Печально глядела в окошко луна;

Я слышал: потоки шумели вдали;
Я видел: на холмы туманы легли.

В душе замутилось, я дико вздрогнул:
Я прошлое живо душой вспомянул!

В серебряном блеске вечерних лучей
Явилась мне Лила, веселье очей.

Как прежде, шепнула коварная мне:
«Быть вечно твоею клянуся луне».

Как прежде, за тучи луна уплыла,
И нас разлучила неверная мгла.

Из трубки я выдул сгоревший табак.
Вздохнул и на брови надвинул колпак.

Варлам Шаламов — Луна качает море

Луна качает море.
Прилив. Отлив…
Качает наше горе
На лодке рифм.

Я рифмами обманут
И потому спасен,
Качаются лиманы,
И душен сон.

Константин Бальмонт — Печаль Луны

Ты мне была сестрой, то нежною, то страстной,
И я тебя любил, и я тебя люблю.
Ты призрак дорогой… бледнеющий… неясный…
О, в этот лунный час я о тебе скорблю!

Мне хочется, чтоб ночь, раскинувшая крылья,
Воздушной тишиной соединила нас.
Мне хочется, чтоб я, исполненный бессилья,
В твои глаза струил огонь влюбленных глаз.

Мне хочется, чтоб ты, вся бледная от муки,
Под лаской замерла, и целовал бы я
Твое лицо, глаза и маленькие руки,
И ты шепнула б мне: «Смотри, я вся — твоя!»

Я знаю, все цветы для нас могли возникнуть,
Во мне дрожит любовь, как лунный луч в волне.
И я хочу стонать, безумствовать, воскликнуть:
«Ты будешь навсегда любовной пыткой мне!»

Владимир Маяковский — Лунная ночь

Будет луна.
Есть уже
немножко.
А вот и полная повисла в воздухе.
Это Бог, должно быть,
дивной
серебряной ложкой
роется в звёзд ухе.

Федерико Гарсиа Лорка — Черные луны

Над берегом черные луны,
и море в агатовом свете.
Вдогонку мне плачут
мои нерожденные дети.
Отеи, не бросай нас, останься!
У младшего сложены руки…
Зрачки мои льются.
Поют петухи по округе.
А море вдали каменеет
под маской волнистого смеха.
Отец, не бросай нас.
И розой
рассыпалось эхо.

Федерико Гарсиа Лорка — Молодая луна

Луна плывет по реке.
В безветрии звезды теплятся.
Срезая речную рябь,
она на волне колеблется.
А молодая ветвь
ее приняла за зеркальце.

Иван Бунин — Тихой ночью поздний месяц вышел

Тихой ночью поздний месяц вышел
Из-за черных лип.
Дверь балкона скрипнула,- я слышал
Этот легкий скрип.
В глупой ссоре мы одни не спали,
А для нас, для нас
В темноте аллей цветы дышали
В этот сладкий час.
Нам тогда — тебе шестнадцать было,
Мне семнадцать лет,
Но ты помнишь, как ты отворила
Дверь на лунный свет?
Ты к губам платочек прижимала,
Смокшийся от слез,
Ты, рыдая и дрожа, роняла
Шпильки из волос,
У меня от нежности и боли
Разрывалась грудь…
Если б, друг мой, было в нашей воле
Эту ночь вернуть!

Шарль Бодлер — Печали луны

Луна уже плывет медлительно и низко.
Она задумалась, — так, прежде чем уснуть,
В подушках утонув, мечтает одалиска,
Задумчивой рукой свою лаская грудь.

Ей сладко умирать и млеть от наслажденья
Средь облачных лавин, на мягкой их спине,
И все глядеть, глядеть на белые виденья,
Что, как цветы, встают в лазурной глубине.

Когда ж из глаз ее слеза истомы праздной
На этот грустный шар падет росой алмазной,
Отверженный поэт, бессонный друг ночей,

Тот сгусток лунного мерцающего света
Подхватит на ладонь и спрячет в сердце где-то
Подальше от чужих, от солнечных лучей.

Николай Языков — Сияет яркая полночная луна

Сияет яркая полночная луна
На небе голубом; и сон и тишина
Лелеят и хранят мое уединенье.
Люблю я этот час, когда воображенье
Влечет меня в тот край, где светлый мир наук,
Привольное житье и чаш веселый стук,
Свободные труды, разгульные забавы,
И пылкие умы, и рыцарские нравы…
Ах, молодость моя, зачем она прошла!
И ты, которая мне ангелом была
Надежд возвышенных, которая любила
Мои стихи; она, прибежище и сила
И первых нежных чувств и первых смелых дум,
Томивших сердце мне и волновавших ум,
Она — ее уж нет, любви моей прекрасной!
Но помню я тот взор, и сладостный и ясный,
Каким всего меня проникнула она:
Он безмятежен был, как неба глубина,
Светло-спокойная, исполненная бога,-
И грудь мою тогда не жаркая тревога
Земных надежд, земных желаний потрясла;
Нет, гармонической тогда она была,
И были чувства в ней высокие, святые,
Каким доступны мы, когда в часы ночные
Задумчиво глядим на звездные поля:
Тогда бесстрастны мы, и нам чужда земля,
На мысль о небесах промененная нами!
О, как бы я желал бессмертными стихами
Воспеть ее, красу счастливых дней моих!
О, как бы я желал хотя б единый стих
Потомству передать ее животворящий,
Чтоб был он тверд и чист, торжественно звучащий,
И, словно блеском дня и солнечных лучей,
Играл бы славою и радостью о ней.

Читайте также:  Шотландский виски с собакой

Александр Блок — Молодая луна родилась

Молодая луна родилась
И плывет по ночному эфиру…
Молодая мечта понеслась
К незабытому светлому миру…
Я парю на крылах неземных,
Пролетаю над сонной рекою,
Пролетаю в туманах седых
И веду разговоры с душою…

Александр Блок — Полный месяц встал над лугом

Полный месяц встал над лугом
Неизменным дивным кругом,
Светит и молчит.
Бледный, бледный луг цветущий,
Мрак ночной, по нем ползущий,
Отдыхает, спит.
Жутко выйти на дорогу:
Непонятная тревога
Под луной царит.
Хоть и знаешь: утром рано
Солнце выйдет из тумана,
Поле озарит,
И тогда пройдешь тропинкой,
Где под каждою былинкой
Жизнь кипит.

Татьяна Ровицкая — Ах, эта красная в небе луна

Ах, эта красная в небе луна!
Тучкой прикроется,
А у порога
Станет старушка, темна и убога —
Днем она — дерево, ветка, ветла…
Днем она — песенна, листья прозрачны,
В зелень свою вперемешку, вразбой
Ветры вплетая, все шепчет, как плачет.
Ночью невзрачная,
— Боже ты мой!
Выйдет на тропочку,
глянет особо,
Бросит клубочек, кивнет:
«Ну, иди!»
Мне бы подальше от странной особы,
Да интересно…
— Клубочек, веди!
Шорохи, ветра скупая подсказка,
Нить — паутинкою,
а на руке
Спит светлячок…
Начинается сказка —
Старая сказка о белом бычке.

Валерий Брюсов — При свете луны

Как всплывает алый щит над морем,
Издавна знакомый лунный щит,-
Юность жизни, с радостью и горем
Давних лет, над памятью стоит.

Море — змеи светов гибких жалят
И, сплетясь, уходят вглубь, на дно.
Память снова нежат и печалят
Дни и сны, изжитые давно.

Сколько ликов манят зноем ласки,
Сколько сцен, томящих вздохом грудь!
Словно взор склонен к страницам сказки,
И мечта с Синдбадом держит путь.

Жжет еще огонь былой отравы.
Мучит стыд неосторожных слов…
Улыбаюсь детской жажде славы,
Клеветам забытых мной врагов…

Но не жаль всех пережитых бредней,
Дерзких дум и гибельных страстей:
Все мечты приемлю до последней,-
Каждый стон и стих, как мать — детей.

Лучший жребий взял я в мире этом:
Тайн искать в познаньи и любви,
Быть мечтателем и быть поэтом,
Признавать один завет: «Живи!»

И, начнись все вновь, я вновь прошел бы
Те ж дороги, жизнь — за мигом миг:
Верил бы улыбкам, бросив колбы,
Рвался б из объятий к пыли книг!

Шел бы к мукам вновь, большим и малым,
Чтоб всегда лишь дрожью дорожить,
Чтоб стоять, как здесь я жду,- усталым,
Но готовым вновь — страдать и жить!

Источник



Досье

Публикации

напечатать
следующая публикация . Все публикации . предыдущая публикация
«Алиби» Ивана Волкова — действительно не одна, а три книги, собранные под одной обложкой, причем в обратном хронологическом порядке: третья («Сочувствие», 2005), вторая («Продолжение», 2002) и, наконец, первая («Ранняя лирика», 1999). Достаточно представительный массив, позволяющий говорить уже не столько о книге, сколько о поэте.
Иван Волков предпочитает регулярный стих, разговорную речь, негромкую доверительную интонацию, бедные, но четкие рифмы и пренебрегает пышными метафорами, красочными эпитетами, вообще — прилагательными. Что не мешает ему почти неизменными средствами добиваться принципиально разного эффекта.
Вот несколько шаржированный автопортрет («заброшенность», «неустроенность», «поэтичность» лирического героя Волкова, несчастливого в любви, не приспособленного к жизни и асоциального, проходит через все три книги, отвечая традиционному представлению о «настоящем поэте»):

Слегка подвыпимший пиит
Часу в двенадцатом
Выходит из дому на стрит
Проспект Вернадского,
.
Все заливал в себе тоску,
Все полуночничал,
Я пристрастился к коньячку
И к одиночеству,

Я пристрастился к коньячку
Азербайджанскому.
У вас не будет огоньку?
Поиздержался, мол.

А вот «темноватое» апокалиптически-сюрреалистическое полотно:

Не смотри туда там вода
Под водой лежат города
В них без горячей живут воды
Люди одной беды

Много загадок в глуби морей
Много богатств у речных царей
Ты не бывала там никогда
Но не ходи туда

Примут тебя как сестру и дочь
Рыбы и камни мерцают ночь
Примет мой облик один из рыб
В рот вмонтируют чип

Между этими стихотворениями — несколько лет (первое, как легко догадаться, — более раннее), но манера стихоговорения не меняется. Меняется объект лирического высказывания. Если идти по порядку расположения стихов в книге — от общего к частному. Если по хронологии — вектор пройдет от личного к общему, от любовных и бытовых неурядиц к общежитейским и общечеловеческим катастрофам, к тайне бытия. Открывающее книгу стихотворение, таким образом, будет одним из самых недавних:

Собака понимает взгляд Луны,
Луна поймет ответный вой собачий,
И только мне, убогому, темны
Беседы ночи слышащей и зрячей.

Но тайный ужас, умная тоска
И, вероятно, будущее горе
Позволят мне без знанья языка
Присутствовать при этом разговоре.

Аналогия и этиология здесь лежат на поверхности — это, конечно, Тютчев с его натурфилософской лирикой. Да и сам поэт — к слову сказать, лауреат премии имени Бориса Пастернака — эту преемственность декларирует в текстовых отсылках, в эпиграфах. Стихотворение о рыбах с чипом во рту предваряется тютчевским эпиграфом «Душа, увы, не выстрадает счастья, / Но может выстрадать себя» — эти строки можно было бы предпослать и всему однотомнику. В этом контексте неудивительно и «странное», обратное хронологическому, расположение стихов в книге — у Тютчева интимная лирика приходится на последний период жизни и, соответственно, располагается обычно в конце книги; у Волкова, чья поэтическая биография развивается более традиционно, частная, интимная лирика предваряет натурфилософию, обратное расположение восстанавливает «тютчевский» порядок. Итак, о «невозможности выстрадать счастье» уже сказано. Что же до возможности «выстрадать себя» — вернее, в данном контексте, «выстроить» — здесь Волков предпочитает следовать все той же поэтической традиции. Разлука с любимой, неустроенность, неприспособленность, отказ от «столичных благ», растлевающих людей:

Я тоже попрошу себе у бога место
Такой же вот бесхозной скушной красоты
У берега реки, бессильной, обмелевшей,
Неподалеку от воды.

Здесь, не участвуя в естественном отборе,
Я остаюсь, я отовсюду далеко —
Врастаю в землю, но всегда впадаю в море
Или в другую реку — все равно.

Впрочем, у «обратной хронологии» Ивана Волкова есть и другое объяснение, его дает сам поэт: «Представь свою жизнь с конца, / в обратной последовательности, / Начиная со смерти. / Именно так ее будут пересказывать твои дети / и она обретет значение и смысл. / Представь себе свою жизнь с конца — / не получается? / Чего-то не хватает? / Не с чего начать?».
Действительно, в начале при таком обратном отсчете оказывается смерть либо безумие («Вот если б я на самом деле / (Клинически) сошел с ума, / Мне распахнули бы постели / Блатные желтые дома. / Мои друзья нашли бы средства, На первый мой лечебный год, / Я стал бы жить из смерти в детство / И видеть мир наоборот»). Между этими стихами несколько лет. Показательное постоянство, согласитесь.
Поэтика Ивана Волкова такова, что смерть в ней — непременное условие, придающее жизни самодостаточность, ценность, красоту и трагизм. Без смерти жизнь, согласно Волкову, — всего лишь бессмысленное шевеление, копошение, маета, «один несправедливый ад».

Все-таки славно, что будущей жизни нету —
А то как бы мы перетерпели эту?

Или, перефразируя все того же Тютчева:

Блажен, кто наблюдает мир
В свои минуты роковые —
Все сразу тайны вековые,
Как окна вдруг чужих квартир,
Открыты в общий вечный сад,
Где все встречаются впервые;
Прощальным золотом горят
На листьях капли дождевые.

Зато в виду смерти жизнь напоминает пушкинскую осень, чахоточную деву, прекрасную в своем обреченном раннем увядании. Недаром одно из самых светлых и жизнелюбивых стихотворений Волкова, в общем-то мрачноватого поэта, которое так и называется — «Праздник», в сущности, о том же.

У маленькой дачи в дрожащем саду
Мы пили с друзьями такую бурду!
И все полюбили друг друга к утру,
И женщин носили на добром ветру.
Я мог бы полжизни в легчайшем бреду
С такими людьми пировать на миру!
Никто не заметит, когда я уйду,
Никто не узнает, когда я умру.

Вот уже несколько лет Иван Волков, «не участвуя в естественном отборе», живет в Костроме — ведет там литературную мастерскую «Пятница». Провинциальная жизнь нетороплива и несуетна, но не будем обольщаться — по-своему страшна. Она изымает поэта из круга литературного общения, из общего «пира на миру», оставляет его один на один со Словом. Впрочем, это, так или иначе, случается везде и с каждым.

Источник

Собака понимает взор луны луна поймет

Опубликовано в журнале Знамя, номер 9, 2006

“Не участвуя в естественном отборе…”

Иван Волков. Алиби: Три книги. Стихи. — М.: Листопад Продакшн, 2005.

“Алиби” Ивана Волкова — действительно не одна, а три книги, собранные под одной обложкой, причем в обратном хронологическом порядке: третья (“Сочувствие”, 2005), вторая (“Продолжение”, 2002) и, наконец, первая (“Ранняя лирика”, 1999). Достаточно представительный массив, позволяющий говорить уже не столько о книге, сколько о поэте.

Иван Волков предпочитает регулярный стих, разговорную речь, негромкую доверительную интонацию, бедные, но четкие рифмы и пренебрегает пышными метафорами, красочными эпитетами, вообще — прилагательными. Что не мешает ему почти неизменными средствами добиваться принципиально разного эффекта.

Вот несколько шаржированный автопортрет (“заброшенность”, “неустроенность”, “поэтичность” лирического героя Волкова, несчастливого в любви, не приспособленного к жизни и асоциального, проходит через все три книги, отвечая традиционному представлению о “настоящем поэте”):

Слегка подвыпимший пиит
Часу в двенадцатом
Выходит из дому на стрит
Проспект Вернадского,

Все заливал в себе тоску,
Все полуночничал,
Я пристрастился к коньячку
И к одиночеству,

Я пристрастился к коньячку
Азербайджанскому…
У вас не будет огоньку?
Поиздержался, мол…

А вот “темноватое” апокалиптически-сюрреалистическое полотно:

Не смотри туда там вода
Под водой лежат города
В них без горячей живут воды
Люди одной беды

Много загадок в глуби морей
Много богатств у речных царей
Ты не бывала там никогда
Но не ходи туда

Примут тебя как сестру и дочь
Рыбы и камни мерцают ночь
Примет мой облик один из рыб
В рот вмонтируют чип

Между этими стихотворениями — несколько лет (первое, как легко догадаться, — более раннее), но манера стихоговорения не меняется. Меняется объект лирического высказывания. Если идти по порядку расположения стихов в книге — от общего к частному. Если по хронологии — вектор пройдет от личного к общему, от любовных и бытовых неурядиц к общежитейским и общечеловеческим катастрофам, к тайне бытия. Открывающее книгу стихотворение, таким образом, будет одним из самых недавних:

Собака понимает взгляд Луны,
Луна поймет ответный вой собачий,
И только мне, убогому, темны
Беседы ночи слышащей и зрячей.

Но тайный ужас, умная тоска
И, вероятно, будущее горе
Позволят мне без знанья языка
Присутствовать при этом разговоре.

Аналогия и этиология здесь лежат на поверхности — это, конечно, Тютчев с его натурфилософской лирикой. Да и сам поэт — к слову сказать, лауреат премии имени Бориса Пастернака — эту преемственность декларирует в текстовых отсылках, в эпиграфах. Стихотворение о рыбах с чипом во рту предваряется тютчевским эпиграфом “Душа, увы, не выстрадает счастья, / Но может выстрадать себя” — эти строки можно было бы предпослать и всему однотомнику. В этом контексте неудивительно и “странное”, обратное хронологическому, расположение стихов в книге — у Тютчева интимная лирика приходится на последний период жизни и, соответственно, располагается обычно в конце книги; у Волкова, чья поэтическая биография развивается более традиционно, частная, интимная лирика предваряет натурфилософию, обратное расположение восстанавливает “тютчевский” порядок. Итак, о “невозможности выстрадать счастье” уже сказано. Что же до возможности “выстрадать себя” — вернее, в данном контексте, “выстроить” — здесь Волков предпочитает следовать все той же поэтической традиции. Разлука с любимой, неустроенность, неприспособленность, отказ от “столичных благ”, растлевающих людей:

Я тоже попрошу себе у бога место
Такой же вот бесхозной скушной красоты
У берега реки, бессильной, обмелевшей,
Неподалеку от воды.

Здесь, не участвуя в естественном отборе,
Я остаюсь, я отовсюду далеко —
Врастаю в землю, но всегда впадаю в море
Или в другую реку — все равно.

Впрочем, у “обратной хронологии” Ивана Волкова есть и другое объяснение, его дает сам поэт: “Представь свою жизнь с конца, / в обратной последовательности, / Начиная со смерти. / Именно так ее будут пересказывать твои дети / и она обретет значение и смысл. / Представь себе свою жизнь с конца — / не получается? / Чего-то не хватает? / Не с чего начать?”.

Действительно, в начале при таком обратном отсчете оказывается смерть либо безумие (“Вот если б я на самом деле / (Клинически) сошел с ума, / Мне распахнули бы постели / Блатные желтые дома. / Мои друзья нашли бы средства, На первый мой лечебный год, / Я стал бы жить из смерти в детство / И видеть мир наоборот”). Между этими стихами несколько лет. Показательное постоянство, согласитесь.

Поэтика Ивана Волкова такова, что смерть в ней — непременное условие, придающее жизни самодостаточность, ценность, красоту и трагизм. Без смерти жизнь, согласно Волкову, — всего лишь бессмысленное шевеление, копошение, маета, “один несправедливый ад”…

Все-таки славно, что будущей жизни нету —
А то как бы мы перетерпели эту?

Или, перефразируя все того же Тютчева:

Блажен, кто наблюдает мир
В свои минуты роковые —
Все сразу тайны вековые,
Как окна вдруг чужих квартир,
Открыты в общий вечный сад,
Где все встречаются впервые;
Прощальным золотом горят
На листьях капли дождевые.

Зато в виду смерти жизнь напоминает пушкинскую осень, чахоточную деву, прекрасную в своем обреченном раннем увядании… Недаром одно из самых светлых и жизнелюбивых стихотворений Волкова, в общем-то мрачноватого поэта, которое так и называется — “Праздник”, в сущности, о том же.

У маленькой дачи в дрожащем саду
Мы пили с друзьями такую бурду!
И все полюбили друг друга к утру,
И женщин носили на добром ветру.
Я мог бы полжизни в легчайшем бреду
С такими людьми пировать на миру!
Никто не заметит, когда я уйду,
Никто не узнает, когда я умру.

Вот уже несколько лет Иван Волков, “не участвуя в естественном отборе”, живет в Костроме — ведет там литературную мастерскую “Пятница”. Провинциальная жизнь нетороплива и несуетна, но не будем обольщаться — по-своему страшна. Она изымает поэта из круга литературного общения, из общего “пира на миру”, оставляет его один на один со Словом. Впрочем, это, так или иначе, случается везде и с каждым.

Источник