Меню

Бродячая собака история подвала

Кабаре «Бродячая собака». Тусы и баттлы Серебряного века.

«Я лучше в баре блядям буду // подавать ананасную воду!» — такими словами закончилась история питерского кабаре «Бродячая Собака». Ну а начиналась она, как и многое в российском искусстве в начале 20 века, в Париже, где в 1881 году авантюрные ребята Родольф Сали и Эмиль Гудо открыли кабаре «Черный кот» («LeChatNoir»), дух которого наиболее полно отражала картина Адольфа Виллетта, висевшая на почетном, самом видном, месте: над толпой, состоявшей из арлекинов, коломбин, пьеро, влюблённых, художников, певцов, танцовщиц – возвышалось в облаках лицо смерти. Кабаре приветствовало в своих стенах молодых художников, поэтов (здесь, на минуточку, Поль Верлен впервые прочел очерки о «проклятых поэтах»), писателей, артистов. Довольно быстро кабаре стало знаменитым, и подобные места стали появляться по всей Европе.

Русская богема тоже хотела где-то тусоваться. В какой-то мере это желание восполнялось «вечерами» и «ужинами» – «среды» в «Башне» Вячеслава Иванова тому пример. Но этого было мало. Идея создать нечто «безумное» появилась в 1905 году у Бориса Пронина – сумасброда и мечтателя, обладающего при этом неутомимой энергией арт-директором, на визитке которого значилось: «доктор эстетики гонорис кауза» («А черт его знает, что это значит!» — говорил он сам про эту надпись). Пронин знал весь свет и весь свет знал его. Так его описывал Алексей Толстой: «Если бы хватало силы, он бы весь мир превратил в бродячие театры, сумасшедшие праздники, всех женщин в коломбин…». Идею поддерживали близкие друзья, которые составляли костяк организованного им «Общества интимного театра»: Николай Сапунов (художник), Николай Цыбульский («Цибуля», композитор, пианист-импровизатор), Илья Сац (композитор, дирижёр), Всеволод Мейерхольд (режиссёр), Сергей Судейкин (художник) с женой Ольгой Глебовой (актриса, танцовщица), Борис Григорьев (художник), Николай Евреинов (режиссер, драматург), Федор Комиссаржевский̆ (режиссер), Александр Мгебров (режиссер). Для этой «общины безумцев» Пронин принялся искать помещение, и, в результате долгих поисков, неожиданно нашел его у себя под носом: небольшой подвал дома, в котором жил. По одной из версий (в воспоминаниях Николая Петрова), именно во время поисков помещения, когда Пронин и компания шлялись по Петербургу, Толстой воскликнул: «А не напоминаем ли мы сейчас бродячих собак, которые ищут приюта?», а по воспоминаниям самого Пронина название придумал он, потому как именно с бродячими собаками ассоциировал он арт-тусовку. Подвал отремонтировали и оформили: одну комнату покрыл кубистической росписью «дедушка» русского авангарда, впоследствии ставший местным «властителем дум», Николай Кульбин, вторую комнату от пола до потолка расписал Судейкин – пьеро, арлекины, фантастические яркие птицы, Дон Кихот верхом на Россинанте – мастерски исполненные декорации, уносящие посетителей в совершенно иной мир.«Бродячая собака» была открыта в ночь на 1 января 1912 года, на которое собрался цвет артистического Петербурга (приход каждого гостя отмечался ударом в турецкий барабан, хотя, по другой версии в этот барабан ударял Маяковский каждый раз, когда в кафе появлялся его приятель-футурист). К открытию был сочинен гимн заведения, положенный на музыку. Несколько куплетов для этого гимна написал «Красный граф» –Алексей Толстой, активно участвовавший в жизни заведения (и позже описавший жизнь кабаре под именем «Подземной клюквы» в романе «Егор Абозов»: «Это было странное учреждение, где под землей просиживали ночи до утра те, кого не брал уже обычный дурман, кто боялся в конце дня остаться один и затосковать до смерти»). Появился и герб Бродячей собаки – дворняга, занесшая лапу над театральной маской – авторства Мстислава Добужинского.

Еще при обсуждении идеи создать клуб, Сапунов провозгласил «наглухо не пускать фармацевтов и драгистов» — то есть зубных врачей и присяжных поверенных. В итоге завсегдатаи Собаки стали называть «фармацевтами» всех, кто не относился к артистической тусовке. Справедливости ради стоит сказать, что фармацевтов все же в клуб пускали – именно благодаря им Собака и держалась на плаву, ведь они оплачивали счета, в том числе и счета артистов– но за большую плату (Сапунов Пронину в 1912: «. Борис, не пускай сюда «фармацевтов», и ответ Пронина: «Хамы, а кто платить будет?»). А по воспоминаниям Георгия Иванова это выглядит еще и довольно цинично: фармацевты «заплатили по три рубля за вход и во все глаза смотрят на «богему»». При этом однако, устав кабаре предусматривал, что «Никому ни за что не выплачивается гонорара. Все работают бесплатно».

Атмосферу Собаки хорошо передают воспоминания постоянных посетителей. Вот например, что писала Бэла Моисеевна Прилежаева-Барская, бывшая на тот момент студенткой Бестужевских курсов: «Алексей Николаевич [Толстой], бывший, вероятно, навеселе, дурачился, как ребенок и, откровенно сказать, неуемный ребенок. Он надел наизнанку свою меховую шубу, бегал на четвереньках, распевал собачий гимн, в котором каждый куплет заканчивался подражанием собачьему лаю: пользуясь своим званием «собаки», он хватал дам за ноги». Или, как пишет Бенедикт Лившиц в своих воспоминаниях: «В так называемые «необыкновенные» субботы или среды гостям предлагалось надевать на головы бумажные колпаки, которые им вручали на пороге подвала, и прославленные адвокаты или известные всей России члены Государственной думы, застигнутые врасплох, безропотно подчинялись этому требованию». Или вот описание от Георгия Иванова о том как непросто было попасть в подвал: «Чтобы попасть в «Собаку», надо было разбудить сонного дворника, пройти два засыпанных снегом двора, в третьем завернуть налево, спуститься вниз ступеней десять и толкнуть обитую клеенкой дверь. Тотчас же вас ошеломляли музыка, духота, пестрота стен, шум электрического вентилятора, гудевшего, как аэроплан». В общем, «своя атмосфера»: тесно, шумно, пьяняще весело.

Вечера в Собаке открывались ближе к полуночи, когда заканчивались спектакли петербургских театров и званные вечера. А сами вечера в Собаке бывали «объявленные» (выступления готовились заранее) и «необъявленные» (выступления происходили экспромтом). Вот, к примеру, объявленный вечер Карсавиной – актрисы и танцовщицы, знаменитой не только в России, но и в Европе благодаря дягилевским «русским сезонам»: Судейкин подготовил декорации – амуры 18 века, канделябры, голубой старинный ковер, на нем клетка, сделанная из настоящих роз –и балерина танцует прямо среди публики в окружении гирлянд из живых цветов. А вообще, у женщин, блиставших в Собаке, своя история. Это и Паллада Богданова-Бельская, актриса и поэтесса, об экстравагантности и причудах которой ходили легенды (вот несколько примеров, как ее называл Михаил Кузьмин «святая куртизанка, священная проститутка, непонятая роковая женщина, экстравагантная американка, оргиастическая поэтесса») – неравнодушная к революционерам, она начала встречаться с Егором Созоновым накануне его покушения на Вячеслава Плеве и даже родила от него близнецов уже после того, как обвенчалась с другим студентом, когда другой влюбившийся в нее молодой человек покончил с собой перед ее портретом, а еще один безнадежно влюбленный застрелился прямо у нее на глазах. Это и Ольга Глебова-Судейкина, актриса театра Коммисаржевской, на досуге переводившей Бодлера, Верлена, Малларме, – жена Судейкина (которую вскоре Судейкин бросил, даже не удосужившись развестись, ради роскошной Веры Шиллинг, которая впоследствии вышла замуж за Игоря Стравинского) в которую влюбится Всеволод Князев, ради которой он прервал свой роман с Михаилом Кузьминым, и позже в 1913 из-за неразделенной любви совершивший самоубийство – про это напишет Анна Ахматова в своей знаменитой «Поэме без героя», выведя их под именами Коломбины и Пьеро. Это и Софья Дымшиц-Толстая, которая была и актрисой и, одновременно с этим, училась живописи сначала в студии Званцевой вместе с Еленой Гуро, Александром Роммом и Марком Шагалом, а потом, уже будучи женой Алексея Толстого, продолжала обучение в Париже, после чего, вернувшись в Россию, становится секретарём отдела ИЗО Наркомпроса, начинает отношения с Владимиром Татлиным, и даже участвует в проектировании макета Памятника Третьему Интернационалу. Это Нина Цицишвили, исполнявшая необычные для Петербурга городские танцами Тифлиса: «джейрани», «хабарда», «кинтоури», «багдадури» и своими коронными «абхазури», «узундара» и «унабе» (да, я и сам не знаю ни одного танца из перечисленных). Лариса Рейснер – поразительной красоты женщина, поэтесса, и впоследствии автор очерков, заложивших основы поэтики социалистического реализма, пережившая головокружительный роман с Гумилевым, в дальнейшем сделает головокружительную, единственную в своем роде карьеру в партии («красная комиссарша») и с роскошью будет проживать в голодной Москве («особняк, слуги, великолепно сервированный стол» по словам Надежды Мандельштам).

Читайте также:  Медведь спит с собакой

Объявленных вечеров было много в каждом сезоне: маскарады; чествования поэтов (Ахматовой, Гумилева, Хлебникова, Кузьмина, Бальмонта, Северянина, Мандельштама и т.д.), драматургов, писателей, актеров; «собачьи карусели»; вечера «великопостной магии»; драматические постановки; поэтические вечера; лекции и диспуты; выставки картин русских и зарубежных художников, вечера футуристов, «Цеха поэтов» — непрерывной чередой на протяжении всего сезона. Михаил Кузьмин, изобразив кабаре в своей повести «Плавающие-путешествующие» под названием «Сова», так описывал наиболее интересную часть каждого вечера: «Артистические счеты, внезапно вспыхивающие флирты, семейные истории, измены, ревности, восторги, слезы, поцелуи – все выходило наружу, распространялось и заражало. Это была подвальная лирика».

Но кроме развлечений всякого рода, в кабаре проходили и довольно серьезные мероприятия. Например, 19 декабря 1912 Сергей Городецкий зачитал в кабаре доклад «Символизм и акмеизм». Тезисы из этого доклада, напечатанные в пригласительных билетах, составили впервые публично обнародованную программу акмеизма. Или вечер 23 декабря 1913, где Виктор Шкловский сделал доклад на тему «Место футуризма в истории языка» – это было первым теоретическим осмыслением нового футуризма в поэзии. Или вечер Маяковского, а позже, в феврале 1914 вечер, на котором чествовали Филиппо Маринетти (одного из родоначальников футуризма), растянувшийся на всю неделю. Вечер с лекцией Николая Кульбина «О новом мировоззрении» (об кубистической и футуристической живописи). Еще чествование Константина Бальмонта 13 января 1912, Эмиля Верхарна в марте 1914 года, «неделя короля французских поэтов» Поля Фора 4 марта 1914 года (Поль Фор крайне лестно отзывался о Собаке, говоря, что если бы ее можно было бы перенести в Париж, она бы стала первым артистическим кабаре среди артистов), доклад Смирнова о «Симюльтантизме» (который воплощал в жизнь Георгий Якулов, называя принципы совей живописи теорией «разноцветных солнц»), доклады Ильи Зданевича «Раскраска лица» и «Поклонение башмаку» (про Наталью Гончарову и Михаила Ларионова), поэтические вечера – где устраивались настоящие баттлы среди поэтов, вечера футуристов (на одном из которых однажды побывал Максим Горький, и, послушав, , задумчиво сказал: «В них что-то есть. » – это было по сути первое признание заслуг молодых поэтов и фразу сращу растиражировали) – и еще много других вечеров. С особым пиететом относились к поэтам – здесь были впервые прочитаны (и даже написаны!) многие замечательнейшие строки Кузмина, Гумилева, Хлебникова, Северянина, Маяковского.

Много чего происходило в этом кабаре. Вот, например Василиск Гнедов, вышел на сцену собираясь декларировать свою «Поэму конца»: поднял руку к волосам, резко опустил вниз, а затем вправо – вот и все, такая вот поэма без слов. Вот азартный Маяковский, в сопровождении молодой Софьи Шамардиной (один раз они были в Собаке вообще единственными посетителями – подвал затопило по колено, гостей не было, и они сидели втроем перед камином и жарили на огне баклажаны), обыгрывает кого-то в орлянку (что-то вроде орла и решки). А у входа кто-то не пропускает Николая Ремизова и Аркадия Аверченко, не узнав их – завязалась драка в снегу, Цибульский, с разбитым пенсне, бросается в кого-то галошами, а Надежда Тэффи пытается всех разнять. Вот Николай Кульбин в николаевской шинели, при виде которого солдаты отдают честь, сбрасывает ее при входе в Собаку и, оставшись в куртке художника, звеня шпорами, идет кому-то рассказывать про связь пятен на солнце и событий на земле. Вот Зданевич защищает скандальный тезис из своих лекций «Башмак прекраснее Венеры Милосской». Тут же нелепый, пьяный, небритый и ободранный Цибульский, плативший за выпивку своими выступлениями, открывает крышку беккровского рояля и, перебирая клавиши своими грязными руками, начинает один из своих знаменитых волшебных импровизационных вальсов. Или вот Велимир Хлебников (однажды подписавший кому-то в Собаке брошюру своих стихов словами «Не знаю кому, не знаю для чего») с Бенедиктом Лившицем сидят за столиком, на котором гора бутербродов отделяет их от двух спутниц: Хлебников, в очередной раз влюбившись, уговорил Лившица повести девушек в Собаку, невероятным образом заняв денег на это у Гумилева, а в самом кабаре, смущенный и бормочущий что-то Хлебников, купил на все деньги бутербродов, забыв даже про выпивку. А еще вот, давно исчерпав кредит, горячился перед стойкой буфетчика Мандельштам.

А вообще надо сказать, что все перчисленные люди – это лишь выборочные фрагменты, малая часть участвующих в жизни подвала лиц. Но даже из этого небольшого списка фамилий становится понятно, какую огромную роль играла Бродячая собака в культурной жизни Петербурга.

Конец Бродячей собаки настал в 1915, через год после начала войны. Традиционно начало конца связывают с выступлением футуристов, и в частности Маяковского. Произошло следующее. В феврале 1915 был объявлен «Вечер пяти»: свои стихи должны были читать Игорь Северянин, Давид Бурлюк и Василий Каменский. Бурлюк выступал на фоне собственных декораций – зеленый глаз, радуга и обнаженная оранжево-фиолетовая женщина с лицом циклопа и одной грудью. Потом читал Северянин, а затем Каменский – в красной рубашке на фоне декораций из окровавленных ножей. Вечер был успешным, так как на футуристов пришло много «фармацевтов», но уже после выступлений поэтов вечер начал становится скучным. Чувствуя это, Пронин согласился на просьбу Маяковского выступить с целью «расшевелить буржуев», а жена Пронина – Вера Александровна – напутствовала Маяковского: «Шпарьте!». Вот тогда Маяковский вышел, и прочитал «Вам!»:

Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие нажраться лучше как,-

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика.

Если он приведенный на убой,

вдруг увидел, израненный,

как вы измазанной в котлете губой

похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Я лучше в баре блядям буду

подавать ананасную воду!

Конечно, такие стихи, обращенные против «фармацевтов», фактически плевок им в лицо – не могли не вызвать скандала. Начался шум, истерики, крики негодования, были даже обмороки. Назревавшую драку удалось предотвратить благодаря последовавшим примирительным выступлениям Корнея Чуковского и Михаила Волконского. Но все же кто-то обратился в полицию и был составлен протокол. Полиция, взяв Собаку на заметку, в марте 1915 провела обыск и обнаружила в Собаке колоссальное количество спиртных напитков (а с начала войны продажа и употребление спиртных напитков были запрещены), в результате чего вышло распоряжение о закрытии подвала. Имущество описали и продали с молотка за 37 тысяч рублей. И хотя выкуплено оно было приятелем Пронина, до восстановления Собаки дело так и не дошло – в то время Пронин был занят устройством нового кабаре «Привал комедиантов» (а потом, уже в Москве – «Странствующего энтузиаста»), открывшемся в 1916, но по атмосфере и публике сильно отличавшемся от Бродячей собаки, атмосферу бесшабашного веселья которой так и не получилось повторить.

В наше время, благодаря усилиям Владимира Склярского и компании единомышленников, Бродячую Собаку удалось каким-то чудом воскресить – заново открыть на том же месте (Санкт-Петербург, улица Итальянская, дом 4) в 2000 году. Она действует и по сей день, давая приют молодым артистам, художникам, поэтам. Вроде бы даже в меню есть блюда того времени, так что можно поесть как представитель тогдашней богемы. А на стенах развешаны портреты бывших знаменитых завсегдатаев из далеких 1910-х годов.

Читайте также:  Волк сильнее любой собаки есть он

Закончу цитатой из воспоминаний Бенедикта Лившица: «Мне неизвестно, чем должна была быть «Бродячая Собака» по первоначальному замыслу основателей … но в тринадцатом году она была единственным островком в ночном Петербурге, где литературная и артистическая молодёжь, в виде общего правила не имевшая ни гроша за душой, чувствовала себя как дома».

Источник

Подвал «Бродячей Собаки»: кто ходил, как веселились и что ели

В начале XX века в русскую литературу бурно вошел футуризм. Появились новые имена: А. Хлебников, В. Маяковский, Д. Бурлюк, А. Крученых и др. Даже названия сборников их стихов звучали как вызов: «Ряв»! Хлебникова, «Я» Маяковского и т.д.

Искали они и новые формы общения. Их не устраивали тесные рамки сложившихся литературных объединений и клубов. Вот тогда и возникла идея создания литературно-художественного кафе, название которого звучало бы как пощечина общественному вкусу, в противоположность «Аполлону» символистов. Такое название было найдено – «Бродячая собака». В названии обыгран образ художника как бесприютного пса.

Открылось кафе 31 декабря в подвале дома №5 на Михайловской площади в Санкт-Петербурге. Главным организатором этого приюта петроградских поэтов нового направления был Б.К. Пронин – второстепенный артист театра В.Ф. Комиссаржевской, но превосходный организатор. В. Хлебников внес его одним из первых в свой список «Представителей Земного Шара». Вряд ли еще у кого-либо другого хватило сил и энергии почти без средств организовать артистическое кафе и сделать его местом, куда среди ночи, со всех сторон тянулись «бездомные собаки»: артисты после спектакля, литераторы после публичных выступлений, признанные и непризнанные поэты.

Оформить помещение помогли художники Судейкин и Сапунов. За два дня и две ночи они превратили темный подвал в ожившую сказку. На стенах и потолке появились изображения всевозможных зверей и птиц, причудливых цветов, играющих детей и прекрасных женщин. – Венеры, Нимф, Наяд и др., персонажей фантастических романов всех времен и народов. Были здесь и Пьеро с Пьереттой, Арлекины и гномы, русалки, Дон Кихот с Росинантом, танцовщицы и танцоры, фавны и сатиры. Все это переплеталось затейливым орнаментом.

Мебель – самая простая: некрашеные деревянные столы, соломенные стулья, табуретки, дешевые скатерти, самодельная люстра причудливой формы. Особый уют кабачку придавал камин из некрашеного кирпича грубой кладки.

Существовала целая система ритуалов для посетителей «Собаки». Как правило, удостоенные чести бывать там, получали пригласительные билеты: бесплатные для «гг. действительных членов общества» и очень дорогие, и доставшиеся к тому же по рекомендации, для «фармацевтов» (т.е. высокооплачиваемых адвокатов, профессоров, чиновников, банкиров, предпринимателей и др.).

Гости «Собаки» входили в подворотню углового дома на Михайловской площади д.5. Здесь во втором дворе в углу надо было найти узкую лестницу под жестяным навесом, спуститься вниз на 14 ступенек и постучать в запертую дверь специально подвешенным молотком. О приходе нового посетителя возвещал удар турецкого барабана и возглас: «Здесь все друг друга знают». В крохотной передней с гардеробом на особом пюпитре лежала толстая книга в переплете из свиной кожи (потому и названа «Свиной»). В ней оставляли автографы именитые гости: Леонид Андреев, Саша Черный, Игорь Северянин, Алексей Толстой, писательница Тэффи и многие другие.

О приходе нового посетителя возвещал удар турецкого барабана и возглас: «Здесь все друг друга знают»

В большом зале, под низким сводчатым потолком размещалось не более двух десятков столиков, за которые набивалось в особенно интересные ночи немногим более ста человек. Пили в «Собаке» умеренно, закусывали скудно, но курили без конца, и дым стоял коромыслом.

Буфет содержал некий Кузьмич. Расходы на содержание «Собаки», включая вино и закуски, покрывались за счет платы за входные билеты. Вот, одно из меню подвала: собачьи битки с картофелем – 40 коп. (надо думать, биточки не из собачины, а просто так именовалось фирменное блюдо), холодный поросенок с хреном и сметаной – 40 коп., холодная осетрина с провансалем – 75 коп., бифштекс с гарниром – 75 коп. По цене ужин вполне доступный аристократической богеме.

Постоянные друзья «Собаки» были нищей братией. За вход они либо ничего не платили, либо платили символически, аппетит же у них был неплохой. Кузьмич им не отказывал ни в лишней порции винегрета или сосисок, ни в чашке чая или кофе.

В подвале царила непринужденная обстановка. Балерина Т. П. Красавина, одна из постоянных посетительниц «Собаки», писала: «В клубе не было притворства, не было скучных штампов и натянутости, а главное – там не придавали никакого значения социальному положению гостя».

В клубе не было притворства, не было скучных штампов и натянутости

Посетители прямо из-за столиков поднимались на эстраду, читали стихи, пели, разыгрывали интермедии. Программы вечеров бывали чрезвычайно разнообразными: чествование К. Бальмонта, «бубновалстовцев», польских актеров; тематические вечера – памяти Пушкина, Чайковского, Козьмы Пруткова; вечера танцев XVIII века при участии Т. Красавиной; доклады о современной русской прозе, живописи, символизме и т.д. В ноябре 1912 г. в кафе был устроен диспут с участием Маяковского и Бурлюка.

Кто только не посещал подвал «Бродячей Собаки»! Постоянными его посетителями были А. Ахматова и А. Куприн. Даже пролетарский писатель А.М. Горький заглянул сюда в феврале 1913 г. Пользовалась «Собака» и любовью художников. Эмблема ее выполнена художником М.В. Добужинским.

Закрылась «Бродячая Собака» в начале 1915 года и не потому, что она стала не нужна

Закрылась «Бродячая Собака» в начале 1915 года и не потому, что она стала не нужна. Просто ей стало тесно в темном подвале. За три года она завоевала известность не только в Петербурге, но и далеко за его пределами. Преемником «Бродячей Собаки» в Петербурге стал «Приют комедиантов» (1916). Он располагался уже не в полутемном подвале, а в хорошо оборудованном помещении в доме на углу р. Мойки и Марсова поля.

Источник



Место и дом

«Бродячая собака». Этот «подвал во втором дворе», ставший легендарным уже в короткие месяцы своего существования (31декабря 1911 года — 3 марта 1915 года), может быть, впервые в истории русской поэзии, русского театра, русской живописи — обрел ту удивительную атмосферу полной открытости, дружбы, непринужденности, внутренней свободы, которая привела к наивысшему подъему артистической и литературной жизни Петербурга серебряного века, ее блистательному расцвету, к сожалению столь недолгому и так трагически и жестоко оборванному. Недаром почти каждый из постоянных или частых посетителей «Собаки» писал о ней позже с такой щемящей душу нежностью, с такой ностальгической грустью.

Никогда — ни до, ни после этого — в России не соприкасались так близко, не сливались в единый поток литературная, театральная и художественная стихии. И никогда — об этом тоже нужно сказать — Россия не соприкасалась так полно и тесно с Европой и культурой европейского авангарда XX века, получая от них столько нового и, в свою очередь, оказывая на них огромное влияние. Именно поэтому «Бродячая собака» — явление не только русской, но и мировой культуры; и ее организаторы и создатели понимали это в значительно большей степени, чем мы — потомки.

«Бродячая собака» возникла не на пустом месте. Это было первое ночное литературно-артистическое кабаре в России. Но именно в том доме, где была организована «Бродячая собака», за 70 лет до нее находился салон братьев Виельгорских – средоточие музыкальной и артистической культуры Петербурга середины XIX века. Ни одна неделя не обходилась здесь без концертов или музыкальных вечеров. Позже более полувека этот дом принадлежал Я.А. Дашкову и его детям; здесь создавалось знаменитое собрание книг, портретов, гравюр, рукописей, документов П.Я. Дашкова — уникальное собрание материалов по русской истории, открытое для пользования всему Петербургу. Таким образом, «Бродячая собака» была организована именно там, где уже многие годы до нее находился один из важнейших культурных центров Петербурга.

Читайте также:  Как бороться с подкожным клещом собаки

Источник

Начало «Собаки»

Подвалъ «Бродячая собака» Художественного общества интимного театра был торжественно открыт в новогоднюю ночь с 31 декабря 1911 года на 1 января 1912 года.

К открытию подвала поэт Всеволод Князев сочинил «собачий гимн», положенный на музыку пианистом и композитором В.А. Шписом фон Эшенбруком:

Во втором дворе подвал,
В нем — приют собачий.
Каждый, кто сюда попал —
Просто пес бродячий.
Но в том гордость, но в том честь,
Чтобы в тот подвал залезть!
Гав!

Алексей Толстой принимал самое активное участие в организации «Бродячей собаки». Неслучайно открытие «Бродячей собаки» почти совпало по времени с днем рождения Алексея Толстого — за два дня до открытия подвала графу исполнилось 29 лет. Толстой помог Пронину созвать на новогодний вечер, открывающий жизнь подвала, многих из петербургских знаменитостей. Несмотря на то, что ремонт подвала был полностью не завершен, туда явился цвет петербургских любителей искусства в роскошных туалетах, фраках и т. д. Билеты на вход для посторонних были очень дорогие. Таким образом, была подведена материальная база под клуб.

Граф Алексей Николаевич Толстой
Шарж Д. Мельникова
Первая половина 1910 годов

Посетитель попадал в подвал, спустившись по узкой крутой лестнице под навесом, которую освещал красный фонарь. Сначала он попадал в крошечную гардеробную, дверь из нее вела в основной зал кабаре. Здесь висел большой деревянный обод, увитый виноградной лозой, с электрическими лампочками, которым был придан внешний вид огарков догорающих свечей. Напротив входа — большой камин, справа от входа — небольшая сценическая площадка, рядом с ней — рояль.»При входе в зал (главную комнату со сценой) стояла конторка, и на ней — большая «Свиная книга”, в ней посетители писали свои автографы, поэты — экспромты, художники — зарисовки.

Н.В.Петров
Фото середины 1910 годов

Посетители «Собаки» в этот новогодний вечер представляли собой квинтэссенцию артистического Петербурга: Т.П. Карсавина, М.М. Фокин, Ю.М.Юрьев, Анна Ахматова, Н.С. Гумилев, К.Д. Бальмонт, Игорь Северянин, М.А. Кузмин, П.П. Потемкин, Саша Черный, О.Э. Мандельштам и Георгий Иванов, Илья Сац, Сергей Маковский.

Открытие «Бродячей собаки» стало заметным событием в театральной и художественной жизни Санкт-Петербурга.

При открытии подвала было решено проводить заседания в «Бродячей собаке» по средам и по субботам. Кроме «сред» и «суббот», устраивались также (в другие дни недели) исполнительские вечера с разработанной программой, о которых приглашенным сообщалось особыми повестками. Один из первых таких вечеров правление решило посвятить 25-летию поэтической деятельности К.Д. Бальмонта. Не меньший интерес вызвал и следующий внеплановый вечер — «вечер-бенефис», состоявшийся в подвале в ночь с 16 на 17 января и посвященный двадцатилетнему творческому юбилею актера Александринского театра Ю.М. Юрьева. Некоторые вечера в «Собаке» были целиком музыкальными, другие — драматическими или поэтическими. Так, 2 февраля 1912 года, в четверг, состоялся концерт, на котором исполнялись произведения Э. Грига, Аренского, Ильи Саца.

Князь С.М. Волконский
Фото конца 1900 годов

Завсегдатаи первых собраний «Собаки», когда бывали: Надежда Александровна Тэффи82, поэт Вячеслав Иванов с падчерицей своей Верой Ивановой-Шварсалон, Гумилев, и Рюрик Ивнев, и Кузьмина-Караваева, и Мария Моравская и другие.

Постепенно складывались традиции «собачьего» быта, «Собака» создавала свою символику и эмблематику. Над входом в подвал висел герб «Собаки»: сидящий бродячий пес, положивший лапу на античную маску. Этот геральдический щит, собственноручно расписал М.В. Добужинский.

Жизнь «Собаки»

Т.П. Красавина в «Бродячей собаке»
Рисунок С.Ю. Судейкина

«Собака» открыла свой второй сезон в ночь на 1 сентября 1912 года. Новый сезон «Собаки» сильно отличался от первого. Прежде всего тем, что «Собака» уже стала для многих ее посетителей любимым пристанищем. Без нее уже не мыслилась жизнь. «Мы, — писал позже Пяст, — благодаря «Собаке», совсем стали ночными Нам (мне и Мандельштаму, и многим другим тоже) начинало мерещиться, что весь мир, собственно, сосредоточен в «Собаке», — что и нет иной жизни, иных интересов, — чем «Собачьи»!»87. «Собака» была открыта теперь не только по средам и субботам, но 4 — 5 раз в неделю, а то и каждую ночь.

C.Ю. Судейкин
Силуэт Е.С. Кругликовой

Маскарады, арлекинады, вечера художественной пластики, чествования поэтов, драматургов, писателей, актеров — К. Бальмонта, Ф. Маринетти, Э. Верхарна, П. Фора, М. Линдера; «собачьи карусели», капустники, гала-концерты, вечера «великопостной магии», вечера песни и танца; поэтические вечера; разнообразные драматические постановки и пантомимы, лекции и диспуты на самые неожиданные, но, как правило, оказывавшиеся очень злободневными темы; художественные выставки картин русских и зарубежных художников, гравюр, офортов, миниатюр; недели и вечера кавказского искусства, вечера футуристов, Метерлинка и французского символизма, «Цеха поэтов», современной русской прозы, наконец, праздничные банкеты и застолья — все это шло непрерывной чередой, прерываясь лишь, с мая по август.

М.А. Кузьмин
Рисунок Н.И. Кульбина 1913

Эта бурная, кипящая художественная жизнь была только одной стороной жизни подвала. Другой, не менее, а, может быть, и более важной, было то раскрепощение личности, та духовная свобода, которая не могла не остаться в памяти у всех, кто когда-либо посещал «Бродячую собаку». Это колдовское чувство свободы. Здесь впервые зазвучал во всю силу голос Мандельштама. И голос Ахматовой. Здесь были впервые прочитаны — и написаны! — многие замечательнейшие строки М.А. Кузмина и Н.С. Гумилева, В. Хлебникова и И. Северянина. И кто знает, стала ли бы Ахматова — той Ахматовой, а Мандельштам — тем Мандельштамом, которых мы знаем, если бы не было «Бродячей собаки» в их жизни.

Здесь цепи многие развязаны, —
Все сохранит подземный зал.
И те слова, что ночью сказаны,
Другой бы утром не сказал.

Круг посетителей подвала был обширен и разнообразен. Основу его составляли действительные члены «Бродячей собаки» — устроители и организаторы подвала, члены правления, артисты, художники, музыканты «Общества интимного театра». К ним примыкали «друзья «Собаки» — постоянно посещавшие подвал поэты, писатели, драматурги, искусствоведы, критики, актеры и художники других театральных коллективов, композиторы, исполнители, — одним словом, люди искусства, а также меценаты, помогавшие «Собаке» как в финансовом отношении, так и в ее взаимоотношениях с государственными и общественными организациями. Но среди посетителей подвала, особенно во второй период его существования, было и довольно большое количество любопытствующих, желающих понаблюдать, как отдыхают и развлекаются артисты и литераторы, посетителей, лишь отдаленно причастных к миру художественной интеллигенции. Этих посетителей Николай Сапунов еще в период организации подвала назвал «фармацевтами», и это название за ними закрепилось. Иногда оно заменялось еще более уничижительной кличкой «фармацепт».

Волшебная новогодняя ночь 1913 года. Она запомнилась всем присутствующим. Гимн, чтение пародийных телеграмм, вручение орденов «Собаки», шансонетки, пантомимы в масках, нескончаемые хохот и веселье.

Михаил Кузмин сочинил новогодний гимн:

От рождения подвала
Пролетел лишь быстрый год,
Но «Собака» нас связала
В тесно-дружный хоровод.
Чья душа печаль узнала,
Опускайтесь в глубь подвала,
Отдыхайте (3 раза) от невзгод.

Ахматова в эту праздничную ночь, 1 января 1913 года, пишет:

Ф.К. Солгуб
С рисунка Н.И. Кульбина 1913

Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:
Что там, изморозь или гроза?
На глаза осторожной кошки
Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

Источник